Диана Бур­кот: жизнь как экс­­­пе­­ри­­мент


Летом 2007 года я встретил Диану Буркот, куда-то бредущую по Земляному валу с совершенно неприступным видом, в красных кедах, красном платье и красной бейсболке набекрень. Тогда она пела в самой яркой группе московского инди-андерграунда. На исходе зимы 2015-го мы сидим, все в черном, на диванчике выставочного зала ГРАУНД «Ходынка» и беседуем о том, как же так случилось, что Диана стала одним из самых интересных представителей андерграунда художественного — она участвует в выставках, выступает с перформансами, сама снимает и монтирует клипы к своим песням, фотографирует, играет в двух разных по стилю группах, время от времени выступает с аудиовизуальным проектом rosemary loves a blackberry на различных странных и не очень «молодежных мероприятиях», и еще успевает учиться на отделении видеоарта в Школе Родченко.

— Недавно я был на концерте моей любимой группы Hellspin, чьи выступления чем-то напоминают перформанс, и вспомнил, что ты занималась рок-музыкой почти десять лет назад. Теперь занимаешься несколько иными вещами. Почему ты к ним пришла?

 — Потому что музыка изначально была (для меня) как некая форма исследования, и музыкой, по большому счету, я все равно параллельно занимаюсь — это, например, группа «Фанни Каплан» — несколько ретро-ориентированная по звучанию. Я там играю на барабанах именно музыку, а проект rosemary loves a blackberry — он скорее для экспериментов, и там я "что хочу, то и ворочу".

— Но как художник с каким из проектов ты себя ассоциируешь? У тебя их много.

 — У меня их всего три. «Фанни Каплан» это сугубо музыка, #ПРИПОЙ — это сугубо искусство, там музыка вторична, она используется как форма, а сольник (Rosemary loves a blackberry) пограничный. Везде нужно находить какие-то компромиссы, как-то коммуницировать, коллаборировать с другими участницами, а тут я сама себе хозяйка, и если мне сегодня захотелось написать песенку — я ее пишу; завтра позвали на выставку — я думаю, как здорово мне песенки там петь, какое-то высказывание сделать — я это делаю. Это такое — для души…

Rosemary loves a blackberry

— Ты ведь начинала как музыкант. Закончив Московский колледж импровизационной музыки, вдруг решила обратиться в Школу Родченко — почему и к кому?

— Так уж получилось, что есть определенная категория людей — этакие вечные студенты. Всегда хочется чему-то учиться, что-то новое познавать… Самообразование — это, конечно, здорово, но очень тяжело иногда бывает наткнуться именно на то, что нужно, и пытаться систематизированно развиваться в этой сфере. Получилось, что я закончила колледж — хотя, на самом деле, в будущем я бы хотела туда вернуться и продолжить образование, но на тот момент я вынесла из обучения в этом колледже все, что могла. Мне захотелось пойти поучиться еще куда-нибудь, поскольку, в принципе, все эти занятия — фотография, видео, музыка — все это было чем-то таким несознательным, а хотелось определенного понимания, что именно я делаю и зачем — то есть как-то систематизированно влиться в определенный ряд развития музыки как искусства. Тогда я уже стала интересоваться, что же такое музыка и, конкретнее — музыка в современном искусстве. На Школу Родченко я наткнулась совершенно случайно, едва ли не на спор сдала документы, и вот — пошла учиться.

— А кто твой куратор и как называется специальность?

— В Школе сейчас есть четыре официальных курса. Это документальная фотография, еще какая-то фотография — нечто вроде концептуальной у Владислава Ефимова, медиа-арт и видеоарт/ инсталяция. Я пошла на видеоарт, потому что я интересовалась в большей степени видео — музыку я в определенной степени уже понимала и знала, видео у меня оставалось как хобби, а хотелось чего-то посерьезнее. Я пошла на видеоарт к Кириллу Преображенскому, о чем пожалела сто миллионов раз (смеется), потому что он мне не нравится именно как преподаватель.

— А кто бы был хорошим преподавателем, Ай Вэйвэй?

— Кто это? (смеется)

— Ты уже участвовала в коллективных выставках несколько раз. Был какой-то резонанс с твоими работами, ты выделяешься на фоне остальных участников процесса? Как тебе кажется?

— Ты имеешь в виду, вписана ли я как художник в это движение «московских молодых художников»?

— Например!

— Не особенно. Пока все это еще на студенческом уровне, и желать чего-то большего было бы не очень правильно — потому что я, так или иначе, пока нахожусь в статусе студента, и это способствует продуцированию шаблонов — как поведения, так и отношения ко мне со стороны кураторов или других заинтересованных лиц. Через пару месяцев я защищу диплом — тогда уже будет другое отношение. Есть же определенные понятия, в которых мыслят, скажем, кураторы, которые занимаются организацией выставок — для них очень важно, где ты учился, у кого ты учился, что ты закончил (или не закончил) и так далее. Даже если в качестве студента я где-то выставляю свои работы, все равно существует нечто вроде негласного штампа, что, все-таки, это именно студенческая работа. Так что пока ко мне не могут относиться как к серьезному художнику.

— Но ты себя таковым ощущаешь?

— Думаю, да. (смеется)

 — Меня всегда интересовали очень яркие и выделяющиеся из общей массы явления в искусстве, но наши юные дарования не часто находят в себе силы как-то убедительно высказаться. Твои работы кажутся крайне интересными в этом плане. Что тобой движет, когда ты делаешь именно перформанс, ведь там целый круговорот различных медиумов — и музыка, и видео, и какие-то телесные движения. Или тот замечательный танец с обручем… За счет чего это происходит?

ГЦСИ, выставка «Modus operandi»

— Чаще всего я отталкиваюсь от определенного контекста. Например, позвали на выставку — я начинаю выяснять, что это за выставка, под каким она названием, какая тема — и это сильно облегчает задачу. Ты начинаешь понимать, в каком контексте находится эта тема, ты ее развиваешь. И если рассматривать конкретно историю с обручем, то у девочек там была история такого женского, но не феминистического искусства — просто с такой гендерной игрой. Вот, например: я девушка. Каким образом я должна вести себя в социуме, должна ли я делать так, а не иначе? А если я хочу делать по-своему, а вы хотите от меня другого… Я сначала подумала — это про феминизм, и хотела делать другой проект, но пообщавшись с девочками, стало понятно, что идея куда более хрупкая, чем мне показалось сначала.

Вот и я в итоге работала с образом того, какой должна быть девушка-музыкант сейчас, какой ее хотят видеть зрители, как они ее воспринимают, какие существуют шаблоны. И у меня возник образ некой красивой девушки — с укладкой, длинными стройными ногам, которая что-то исполняет, танцует, например — то есть такой набор шаблонов для того, чтобы на девушку было интересно смотреть… Танцевать мне чего-то не хотелось – это было бы несколько неправильно, потому что это не показывало некую абсурдистскую сторону всего этого, что я должна быть в меньшей степени музыкантом, если я занимаюсь музыкой и в большей степени такой цирковой лошадкой, на которую можно посмотреть, полюбоваться, она там чего-то такое делает, ну и заодно там песенки поет – что то в этом духе – поэтому нашла вот самые похабные туфли в стразах у сестры, на большом каблуке, я ходила в них один раз дома, но специально не тренировалась, чтобы как раз таки столкнуться с этой сложностью один на один уже на сцене, одела эти туфли, какой-то обруч и что-то такое делала. Но была и определенная взаимосвязь этого визуального ряда с музыкой, потому что в музыке было много сэмплов и довольно мало живого вокала — и когда я говорю просто «ouch», что-то вроде «больно», я говорю это потому, что ходить на каблуках, делать какую-то укладку, с которой тебе некомфортно, не иметь возможности свободно двигаться, всегда держать осанку, если ты на сцене — все это достаточно больно, а главное — не очень понятно, зачем это надо.

— То есть это высказывание против социальных норм в отношении женщины, что это всё неправильно?

— Да. Если я занимаюсь музыкой, то, как оказалось, недостаточно просто писать хорошую музыку — нужно обязательно быть еще и симпатичной, классно выглядеть, классно двигаться, быть открытой, общительной, дружелюбной — то есть сам образ должен быть таким «ми-ми-мишным», и так далее…

 — Мне кажется, эта история как-то перешла в перформанс с полароидом?

— Да, это уже доведение истории до абсурда, но помимо этого туда включена идея определенной эклектики настоящего момента. Спеть и станцевать — это. конечно, здорово, и этого от тебя ждут, но если к этому ты добавишь еще и какие-то новые технологии, то есть сначала споешь, потом станцуешь, еще сфотографируешься, а еще в определенный момент прыгнешь в огонь, то это будет еще круче. Поэтому там есть четыре основные части: первая — это, собственно, сам фотоаппарат, второе — это работа с голосом, вокальная музыка наподобие «песенки». Третья часть скоре напоминала этакую дискотеку с новыми технологиями. Для нее я использовала Ototo — это очень простой и достаточно распространенный контроллер, который по сути является таким же инструментом, как гитара, но почему-то до сих пор производит большое впечатление на людей. Видимо, к нему еще не успели привыкнуть и должно пройти какое-то время. А четвертая часть была более медитативной — для того, чтобы можно было порефлексировать над тем, что сейчас произошло, поскольку все это больше напоминает каламбур. 

Важно упомянуть еще и о контексте выставки: она была студенческой, и все пришли со своей графикой, живописью, картинками и так далее. Сейчас такое время, когда люди мыслят визуальными образами, причем желательно малоинформативными. И на мой взгляд, те полароидные снимки в перформансе являются воплощением всех этих модных атрибутов, так что моя идея задействовать именно полароид неслучайна.

— С этим перформансом ты выступала одна или были еще твои друзья-коллеги?

— Еще была Карина Казарян, с которой мы играем в группе «Фанни Каплан», у нее есть сольный проект Peekaboo, и потом она ставила уже свою музыку. На мероприятие мы попали случайно...

— Что за мероприятие?

— «Извините, но это еще не всё» — так называлась выставка. Там все делалось своими руками, но не было никакой музыкальной составляющей, и мы, если можно так сказать, туда напросились — захотели поработать с тем, что мы увидели. И девушка, которая занималась организацией, очень радушно нас приняла.

— А есть у тебя коллеги по цеху или соратники, с которыми ты чувствуешь духовную связь? Может быть, это русские или западные художники?

— Около года назад я открыла для себя Holly Herndon, и пока она не успела меня разочаровать, в отличие от Grimes и FKA twigs. Проблема обеих заключается в том, что они пытаются найти определенное внешнее видение себя. Эта визуальная составляющая и представление о том, как должна звучать их музыка, подвели их к тому, что они начали себя тиражировать — это очень капиталистически прием. Этой конвейерной тендценией они меня и разочаровали. Holly Herndon подобным не занимается. Ее работа — это чистый эксперимент, но на очень профессиональном уровне.

— Но это же «профессиональные звёзды», поп-певицы, их нельзя назвать художниками, на них работает группа «креативщиков», которые отвечают за видео, за сценические облик…

— Да, но это то, что касалось музыкальной составляющей в искусстве. Если ты имеешь в виду представителей арт-среды, то есть, разумеется, девушки-перформеры, но все они занимаются сугубо высказыванием — художественные у них цели и задачи.

— То есть ты больше тяготеешь к поп-культуре?

— Думаю, в любом случае я ближе к поп-культуре. Но сейчас и в целом эпоха поп-культуры. В общем, не могу привести в пример художника, который занимался бы именно музыкальными перформансами. Вероятно, они есть, но я сейчас не припомню.

 — А деятель по имени Тео Янсен, ты знакома с ним? Как случилось, что вам удалось посотрудничать?

Песенка для животных Тео

 — Я знакома с ним, но не лично. Он приезжал в Москву, когда эта выставка только организовывалась. У него было несколько лекций, но тогда я об этом не знала. Получилось случайно — моя подруга увидела объявление о том, что ищутся волонтёры, и мне показалось все это очень интересным. Изначально я устроилась туда, чтобы снять документальный фильм, этакий видео-дневник. Кстати, он почти готов, хотя я и не очень понимаю, что с ним делать дальше. Мне очень хотелось поэкспериментировать со своей жизнью в качестве художественного материала. Получилась своеобразная ироничная эксплуатация своего тела в сторону желаемого достижения целей художественных.

Это работа с видео, но у видео есть разные формы: документальный фильм это одна, коуб это уже другая, видеоклип это третья форма, музыкальный преформанс — это еще четвертая и, так как у меня было достаточно времени, я пыталась выжать максимум из этой ситуации. Собственно, сделала там такие интервенции. Думаю, это именно «интервенция».

— Ты упомянула про коуб — модную штуку, которую я, впрочем, не очень понимаю. Ты сказала, что записала «первый в мире коуб-альбом» — что это за история?

— Когда я только начинала свою деятельность, то сразу поняла, что мне интересна именно аудиовизуальная история, поскольку мне хотелось работать и со звуком, и с картинкой.

Почему именно коуб? Это соблюдение этого правила в максимально правильной и необходимой мне форме. Даже видеоклип — это немного другое. Вначале я хотела сделать аудиовизуальный альбом, но потом выяснилось, что это уже сделали до меня. Есть такой момент: новое поколение художников старается отрицать все, что было сделано до этого, так что повторять уже существующую форму и делать «аудиовизуальный альбом» мне расхотелось. Нужно было создать нечто новое. И коуб мне оказался интересен тем, что это именно российский ресурс — здорово работать с тем, что есть в России, но при этом не относится к так называемой «раше-параше». Мне нравится, что это микроскопический видео-формат. Классический видео-клип в этой логике будет средней формой, фильм является совсем большим форматом, а коуб — это маленькие и закольцованные десятисекундные фрагменты про бесконечность. Насколько мне известно, история Coub насчитывает около четырех лет, и, по большому счету, использовался этот формат либо в качестве любительских роликов, либо в качестве рекламы. Никто не использовал коуб как форму современного искусства. Так что я решила сделать первый подобный релиз — мини-альбом в форме коубов.

— У этого альбома была какая-нибудь презентация, вечеринка?

 — Нет, к сожалению. Это дополнительная организационная работа, а у меня нет ни менеджера, ни пиар-агента. Заниматься всеми организационными вопросами самой мне не особо интересно, поэтому альбом я просто выложила в интернет. Впрочем, потом на «Афише-Волне» презентовали — но, опять же, никакого шума не было, все осталось почти незамеченным. Но я и не стремлюсь к особой популярности или медийности, так что меня все устраивает и так.

— И ты не чувствуешь какую-то перспективу? Ты просто живешь сегодняшним моментом, и у тебя нет амбиций покорить, скажем, Нью-Йорк или Париж?

— Амбиции, конечно, есть — и даже много. Но эти амбиции касаются реализации, а не саморекламы. Все это очень приятно и, наверное, важно, но пока я не хочу делать на этом акцент. Самое главное — это делать работы, которые, в первую очередь, интересны мне самой. Хотя, я была бы не против куда-нибудь переехать и попробовать реализовать себя за пределами России, потому что у нас это практически невозможно.

— Насколько я знаю, у тебя уже были какие-то приключения  в США. Это была просто туристическая поездка или ты следила за арт-средой?

— То была поездка просто для расширения горизонта. Интересно, что происходит в мире, как живут люди. Без художественных историй, впрочем, тоже не обошлось. Но ключевой вывод, который я сделала после всех свои путешествий — не стоит душить себя этаким комплексом провинциала, если ты родился и живешь в России. На самом деле, уровень художественной среды в других странах сравним с российским, единственное — там сильнее развита поддержка грантов и резиденций. Но, по большому счету, само искусство там развивается в каком-то слишком очевидном направлении, и чего-то кардинально нового и интересного для себя я там не нахожу. Хотя, вдохновляющих вещей там достаточно.

— Каких именно?

— Более бытовых. Например, в берлинском метро можно делать многие вещи, которые у нас если и не запрещены, то уж точно осуждаемы. Так что там ощущаешь себя, в определенном смысле, более свободным человеком, что, естественно, оказывает влияние на тебя и на твое сознание.

— Ну, берлинское метро в принципе трудно сравнить с московским — хотя бы по количеству происшествий. И мне кажется, ощущение того, что ты можешь погибнуть в любой момент, несколько обостряет ощущение реальности. Возможно поэтому в России так легко дышится творческим людям?

— В России творческим людям легко находить вдохновляющие вещи в сфере политического активистского искусства. Но я бы не сказала, что здесь как-то легко дышится.

— А что бы ты посоветовала «юношам, обдумывающим житье»? Стоит им становится художниками?

— Художников должно быть все больше и больше, ведь чаще всего художник работает с достаточно сознательной материей или концепцией. Так что если бы каждый второй был художником, то, во-первых, в мире бы жилось лучше, а, во-вторых, было бы больше ответственности касательно того, что ты делаешь, в отношении с окружающим миром. Настоящий художник хорош тем, что он действительно понимает, что он делает и для чего. Вот этой сознательности, конечно, не всем хватает.

— Тебе хватает?

— Приходится находить компромиссы — понимание некоторых вещей не облегчает жизнь. Вот, например, не хочу я пользоваться мусорными пакетами, но деваться некуда — даже если я выкину мусор в ведре, а не оставлю на полу, все равно этот мусор отвезут на какую-то свалку. Из-за этого сознательность только добавляет «горечи бытия», чем исправляет ситуацию.

— Бытовой мусор хотя бы можно выбросить, а что делать с мусором в голове?

— Мне кажется, выход только один — нужно постоянно учиться и узнавать новую информацию, но не какие-то бесполезные факты, а информацию мудрую, которая развивает тебя и заставляет расти как человека.

comments powered by Disqus