5 тези­­­­­сов: вспо­­­­­ми­­­­­нать, забы­­­­­­­­­вать и пом­­­­­нить бла­­­­­го­­­­­даря архи­­­­­тек­туре


Ксения Романенко по лекциям Вадима Басса на Фестивале медленного чтения «Эшколот» проекта «Камень на камне. Как читать архитектуру»

«Мемориал — это память на аутсорсинге»

Уже с античности архитектура — это мнемонический инструмент: речь, которую должен запомнить оратор, следовало соотнести с неким зданием, последовательность мест — с последовательностью помещений в нем. Но обычно разговор о памяти и архитектуре имеет в виду совсем другое.

1

Эшколот

Здание гестапо на Принц-Альбрехт-штрассе

Вот перед нами кудрявый югендстиль начала XX века, жирненький, хороший, немецкий. Но это Принц-Альбрехт-Штрассе, 8, бывшее училище прикладных искусств, а затем — штаб-квартира Гестапо. Весь тот ужас, о котором мы знаем, происходил в такой игривой и внешне невинной архитектуре.

Или возьмем другой известный дом — на Лубянской площади, который до начала 1980-х выглядел как монстр Франкенштейна: половина физиономии — перестроенная страховая компания рубежа веков, половина — щусевский «ренессанс». Если попытаться абстрагироваться от ужасов, здесь происходивших, сразу же видно, насколько это фантастически нелепое, буквально смешное здание. А ужас, который стоит у нас за спиной, ассоциируется с совершенно наивной и нелепой архитектурой.

Эшколот

Главное здание КГБ на Лубянской площади

Это тот случай, когда память о событии и архитектура, место действия и сценография находятся в странном несоответствии. Собственно архитектура не несет в себе ничего ужасного. Ничем, кроме места, эта архитектура нас специально не провоцирует. Но мы ходим на работу мимо таких домов, и этот тип травматической памяти есть у каждого. А как жить с памятью, которую мы вынуждены хранить в себе и адаптировать к нашему повседневному существованию?..

Мы не можем одновременно и избавиться, и носить в себе память все время. Значит, нужно каким-то образом делегировать ее — например, монументу.

2

Есть самый простой и естественно работающий способ предъявить нам историческое свидетельство — показать то, что нам физиологически страшно, или то, с чем мы солидаризируемся. Как в фейсбуке все котиков постят, так есть способ «постить котиков» в мемориальной архитектуре. Провоцировать безотказную, рассчитанную реакцию сопереживания — когда речь идет о памяти трагической. Если нам показывают сюжет типа матери с убитым ребенком или ребенка на трупе матери, это срабатывает всегда. И здесь собственно «художественное» качество, как и, скажем, «тонкость метафор», не имеет особого значения.

НО когда мы говорим про увековечивание трагических обстоятельств посредством действительно хороших по своему художественному исполнению монументов — это работает в плюс или в минус? Ведь чем лучше вещь, тем больше она доставляет нам удовольствие. Монумент может быть по-настоящему стильным — как, например, «ар-декошные» мемориалы Первой мировой, образцы блестящей архитектуры — тот же оссуарий в Дуомоне. Или, скажем, неимоверного качества итальянские монументы в Альпах. Но получается, что чем лучше вещь, тем меньше она нам говорит про трагедию.

Эшколот

Мемориал на горе Монте-Граппа

Монумент может быть стильным, а может быть сильным — в смысле эмоционального воздействия, а, чтобы форсировать эмоции, нужно воздействие буквально физическое. После всех архитектурных экспериментов 20 века, после модернистских «игр в кубики» и любых других игр с формой мы толстокожие настолько, что нас очень сложно пробить. Поэтому нужны сильные эффекты. Чтобы мы хоть что-то почувствовали, нужно, чтобы на нас потолок обрушили и камни въезжали нам в голову.

Эшколот

Девятый форт в Каунасе

3

«Красивые», стильные героические монументы Первой мировой были способом выговориться, средством отстранения, снятия переживания, отчуждения трагедии. Самые сильные монументы второй половины XX века и наших дней — те, которые не оставляют нам выбора, ведут нас, силой заставляют выживших ощутить общность с жертвами.

Эшколот

«Партизанка» Карло Скарпа, Венеция

Вот венецианская «Партизанка» Карло Скарпы и Аугусто Мурера: конструкция из кубов, на которых лежит тело женщины. Сочетание скарповской структуры (история монументов полна каменных и бетонных кубов) с понятной и очень манипулятивной технологией создания памятника — это немножко аттракцион. Можно, например, каждый день по этой партизанке измерять уровень воды в лагуне. При этом место, где находится памятник, само по себе легкомысленное, это такая развлекательно-артистически-пижонская зона. Соответственно, возникает эффект неожиданности на уровне восприятия («Почему здесь со мной говорят о войне?») и на уровне памяти, где местная история сталкивается с представлением о войне в голове каждого конкретного туриста («Какие итальянские партизаны? Партизаны — это у нас в Белоруссии»). В Италии своя сложная и героическая история, но мы о ней обычно не думаем. А через такого рода конструирование локальной памяти может пересоздаваться и «большая история» как сумма «малых».

4

Монументы можно и не строить специально, «с нуля». Архитектурные останки, руины, результат работы времени или человеческой работы разрушения — традиционный инструмент для фиксации памяти.

Эшколот

Мемориал Мира в Хиросиме (купол Генбаку)

Эшколот

Разрушенный собор святого Михаила в Ковентри

Эшколот

Кафедральный собор святого Михаила

Скажем, Кафедральный собор в Ковентри был практически разрушен во время Блица. Вместо того чтобы выстраивать его заново (и делать вид, что «ничего не было»), как это часто практиковалось, к остаткам старого здания было пристроено новое по проекту Бэзила Спенса. Здесь язык мемориальной архитектуры буквально возникает из сопоставления руины с новой вещью.

Искусственные руины — популярный в европейской архитектуре инструмент для конструирования образов желательной истории. Так, например, Башня-руина в Царском селе демонстрирует буквально формулу «римского», да еще и с готической беседкой сверху — в результате возникает образ непрерывной истории, на которую опирается правитель, в данном случае, Екатерина II.

5

Можно ли переосмыслить и переписать историю через архитектуру? Попытки такие были. Реконструкция Рейхстага — это важнейшее событие рубежа XX и XXI веков, не только архитектурное, но и политическое. Реконструкция по проекту Нормана Фостера — пример того, как государственная политика памяти реализуется через архитектуру.

Эшколот

Штурм Рейхстага 1945

Эшколот

Реконструкция Рейхстага

Текст, который предлагают экскурсантам, тщательно выверен и включает все необходимые «места», характерные для политического дискурса современной Германии. Здесь и прозрачность — открытость демократического парламента для общественного контроля. Публика и пресса располагается выше, чем парламентарии. Часть надписей, оставленных советскими солдатами, законсервирована и сохранена при реставрации. Здание экономично и экологично. Геральдический орел над президиумом нарисован так, чтобы не походить на эмблему времен национал-социализма. Даже цвет для кресел разработан специальный, «Reichstag blue», непохожий на цвета фракций, чтобы никому обидно не было. Но далеко не всегда все сообщения, которые мы вычитываем из постройки, были учтены, заложены архитектором. История архитектуры — это грибница из отсылок, и она постоянно подкидывает нам ассоциации, не всегда желательные. И рядом с изначальным псевдо-Ренессансом и фостеровским хайтеком посетитель все равно видит, например, лаконичные, лишенные декорации стены зала заседаний, ближайшие аналогии которым — именно в архитектуре нацистского периода. Так что «управлять прошлым» через архитектуру нужно с осторожностью.

comments powered by Disqus